Юрий (noname_rambler) wrote,
Юрий
noname_rambler

Categories:
... в маршрутке, слушая Эхо...

Какой-то "смотритель", рассуждает о персонажах Серебрянного века, ведущий ему поддакивает – под-ахивает: ах, Мандельштам, ах, Цветаева, ах, Кузмин, ах, ах, ах ... проклятые большевики (это уже контекстом)
Коснулись темы отношений Мандельштам-Цветаева: "собирался принять православие", "Надежда Яковлевна вспоминает, он её притащил к Цветаевой, та – заходите, заходите... а Вы (Надежде Яковлевне) подождите здесь – дверь закрылась, на два часа" – короткая, но многозначительная пауза, легкие эфирные смешки-ухмылки

а если оно действительно так и было? (можно ещё и дочку Цветаевой вспомнить, не Ариадну – другую, на которую не хватило, ни средств, ни материнской любви...)
Можно много ещё чего вспомнить из того сора, на котором выросли чудные цветы поэзии Серебрянного века, – ну и ... разве, если не оправдано, то хотя бы понятно (закономерно), желание, вызревающее тогда у "атакующего класса" (вспомним и других поэтов) – а не вымести ли весь этот сор, все эти отношения (вместе с их носителями)?
Она и возникло... и материализовалось. Сор попробовали вымести, получилось ... что получилось. Железная Машина, Система, перемалывающая всё и вся, и отношения, любые, и их носителей, любых. Мандельштама Система раздавила "паровым катком", Цветаеву задушила в своих объятиях.
Стихи остались, их уничтожить трудно, в нашем (и прошлом) информационном веке – невозможно.
Вот такие например.

[...]
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно —
Где — совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —

В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться — мне едино.

Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично, на каком
Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен...)
Двадцатого столетья — он,
А я — до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все — равны, мне всё — равно;
И, может быть, всего равнее —

Роднее бывшее — всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты — как рукой сняло:
Душа, родившаяся — где-то.

Так край меня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик
Вдоль всей души, всей — поперек!
Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё — равно, и всё — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина ...



но можно завалить сором, что ж, если кому интересней сор...
... вот как у Надежды Яковлевны описан сей пикантный эпизод

Дело происходило в Москве летом 1922 года. Мандельштам повел меня к Цветаевой в один из переулков на Поварской — недалеко от Трубниковского, куда я бегала смотреть знаменитую коллекцию икон Остроухова. Мы постучались — звонки были отменены революцией. Открыла Марина. Она ахнула, увидав Мандельштама, но мне еле протянула руку, глядя при этом не на меня, а на него. Всем своим поведением она продемонстрировала, что до всяких жен ей никакого дела нет. «Пойдем к Але, — сказала она. — Вы ведь помните Алю… А потом, не глядя на меня, прибавила: „А вы подождите здесь — Аля терпеть не может чужих…“»

Мандельштам позеленел от злости, но к Але все-таки пошел. Парадная дверь захлопнулась, и я осталась в чем-то вроде прихожей, совершенно темной комнате, заваленной барахлом. Как потом мне сказал Мандельштам, там была раньше столовая с верхним светом, но фонарь, не мытый со времен революции, не пропускал ни одного луча, а только сероватую дымку. Пыль, грязь и разорение царили во всех барских квартирах, но здесь прибавилось что-то ведьмовское — на стенах чучела каких-то зверьков, всюду игрушки старого образца, в которые играли, наверное, детьми еще сестры Цветаевы — все три по очереди. Еще — большая кровать с матрацем, ничем не прикрытая, и деревянный конь на качалке. Мне мерещились огромные пауки, которых в такой темноте я разглядеть не могла, танцующие мыши и всякая нечисть. Все это добавило мое злорадное воображение…

Визит к Але длился меньше малого — несколько минут. Мандельштам выскочил от Али, вернее, из жилой комнаты (там, как оказалось, была еще одна жилая комната, куда Марина не соблаговолила меня пригласить), поговорил с хозяйкой в прихожей, где она догадалась зажечь свет… Сесть он отказался, и они оба стояли, а я сидела посреди комнаты на скрипучем и шатком стуле и бесцеремонно разглядывала Марину. Она уже, очевидно, почувствовала, что переборщила, и старалась завязать разговор, но Мандельштам отвечал односложно и холодно — самым что ни на есть петербургским голосом. (Дурень, выругал бы Цветаеву глупо-откровенным голосом, как поступил бы в тридцатые года, когда помолодел и повеселел, и все бы сразу вошло в свою колею…) Марина успела рассказать о смерти второй дочки, которую ей пришлось отдать в детдом, потому что не могла прокормить двоих. В рассказе были ужасные детали, которые не надо вспоминать. Еще она сняла со стены чучело не то кошки, не то обезьянки и спросила Мандельштама: «Помните?» Это была «заветная заметка», но покрытая пылью. Мандельштам с ужасом посмотрел на зверька, заверил Марину, что все помнит, и взглянул на меня, чтобы я встала. Я знака не приняла.

Subscribe

  • (no subject)

    Зеленского сравнивают с Рейганом, ну, логика "железная" – там актёр, тут актёр. Но довольно поверхностная – Рейган…

  • (no subject)

    кстати Прес-реліз підготував генеральний директор КМІС В.І.Паніотто В Україні у лютому 2019 року добре або дуже добре ставилося до Росії…

  • (no subject)

    на старые дрожжи (украинская тема) ... если кому интересно...

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments